СОН НИКИТЫ МИХАЛКОВА, КОТОРЫЙ ПРИСНИСЯ ЕМУ ВО ВРЕМЯ ПОСЛЕОБЕДЕННОГО ОТДЫХА, В ПЕРЕРЫВЕ МЕЖДУ СЬЕМКАМИ НОВОГО ФИЛЬМА, ВЫЗВАННЫЙ ГУЛОМ РЕАКТИВНОГО САМОЛЕТА, ПРОЛЕТАЮЩЕГО НИЗКО НАД ЗЕМЛЁЙ, ТАК ЧТОБЫ ВТОРОЙ ПИЛОТ СМОГ УВИДЕТЬ ВЕЛИКОГО РУССКОГО РЕЖИСЕРА, НА ЛИЦЕ КОТОРОГО БЕЗМОЛВНО ЗАСТЫЛА ДУМА О ЗАГАДОЧНОЙ РУССКОЙ ДУШЕ.

-Будущее светло и прекрасно… - задумчиво произнес Соловьев, поправляя не себе кружевную юбочку.
Мимо пролетела стайка маленьких хранопов – тьфу, твою мать, опять всего обосрали
-Не расстраивайся так – сказал Михалков и как-то по-отечески похлопал его по заднице – не переживай, здесь и ни такое можно увидеть. Вот ты все про молодежь, да про молодежь снимаешь, а ты знаешь их истинные проблемы? Ты заглядывал в их души, ты у них спрашивал?…
-Я ж с Африкой говорил, правда, не уверен, что понял его…
-Вввввввжжжжжжжжжжжжжууууууууууээээээээээээээ!!!!! – пролетела над их головами огромная сиреневая птица
-Что это, Никита? – вскрикнул Соловьев и прижался к груди Михалкова. Его маленькие глазки забегали от страха.
-Это мечта – многозначительно и задумчиво ответил Михалков – где-то далеко, где покоится убитое время, она найдет свой приют…
-Никита, скажи, а товарищ Сталин жещина? – прервал повисшую в тишине паузу Соловьев. Михалков улыбнулся, прижал нежно Соловьева, потрепал его по жёсткой бороде и…
… И ничего не ответил, но про себя Михалков подумал: «Вот, урод, это же не твои слова. Вот как щаз крикну СТОП, и пиздец, будем переснимать сцену»
-Стоооооп!!!!! – неожиданно заорал Соловьев – стоп, вашу мать!!!!! Неврю! Н-е-в-е-р-ю! Это что, мечта?! А!? Я вас спрашиваю?! Это разве мечта?! Да это хрень какая-то а не мечта!! Так, через десять, нет через три минуты, чтобы тут была мечта. Настоящая, а не этот сраный муляж. – Соловьев кричал, разбрызгивая слюну. Михалков невольно отошел, на несколько шагов назад, чтобы на него не попала слюна этого орущего человека. С него (Михалкова) достаточно уже на сегодня. Стайки невесть откуда, взявшихся хранопов, изгадили весь костюм и без того перемазанный соками ассистентки Соловьева.
«И этого человека я когда-то любил – подумал Михалков – странно, но я где-то уже слышал эту фразу. Банальность какая-то».
-Никита, ну что ты-то стоишь как не родной? А!? Ну хоть ты скажи этим лаботрясам! Мыж не говно какое снимаем а кино, бошльшое настоящее кино о Мозамбике, о её душе, о её боли…
-Знаешь, что, братец – лениво произнес Михалков, - нахуй оно тебе нужно? Может хватит спикулировать? Мозамбик – душа и боль еврейского народа. Это кого-то интересует? И чего ты так разорался, ты с кем разговариваешь? Кто тут тебя слышит? Мы одни, понимаешь О-Д-Н-И! В этой пустыне равнодушия. Тьфу, ты блядь, опять начал говорить штампами. Ты лучше посмотри – и он замолчал, показывая рукой куда-то…
…Было очень красиво, так красиво, что Соловьев с Михалковым просто глядели и ничего не говорили друг другу. Над рекой поднялся туман, и грустная белая лошадь утонула в нем по грудь, и теперь казалось, что большая белая утка плывет в тумане и, отфыркиваясь, опускает в него голову. Красиво было так, что они время от времени вздрагивали: не снится ли им все это? Стало совсем темно, и над самыми верхушками елок показалась золотая долька луны. От этого Соловьеву с Михалковым вдруг стало на миг теплее. Они поглядели друг на друга, и каждый почувствовал в темноте, как они друг другу улыбнулись…

Monteg