Безногая Клава была удобно устроена на ящиках, как раз над каким-то канализационным стоком, так что все ее выделения автоматически уходили туда и не загрязняли жилище. Ноги у нее отгнили еще в октябре-ноябре толи от обморожения, толи от синьки, и Пахом хотел было ее выкинуть на улицу, но хитроумый и расчетливый Гедеон уговорил его этого не делать. Понятно, что не из человеколюбия и жалости, а из корысти, совмещенной с романтическим влечением.
- Ее же можно еще ебать! - увещивал он своего товарища. - Пизда-то есть. Чуешь?
Пахому уже давно не хотелось кого-либо ебать, его больше занимало то, как бы его самого не выебали, а, ведь, были, были угрозы. Короче, он не стал спорить, и Клава осталась. Особого ухода она не требовала: если начинала уж очень стонать и ругаться, ей давали поесть, а вечером и выпить, чтобы не мешала спать. С еблей обстояло так и вообще просто - полил немного спиртяги на пизду в качестве дезинфекции и вперед.
Как ни странно, этот проект Гедеона поимел неожиданное развитие: место стало пользоваться популярностью. К ним стали забредать многие окрестные еноты из тех, кто еще не совсем превратился в овощ и сохранял интерес к жизни, на предмет поебать Клаву. При этом часто Пахому и Гедеону перепадала халявная синька, папиросы и прочие приятные бонусы.
С Клавой же все обстояло не вполне благополучно. Ее мозг, пострадавший в гораздо меньшей степени, чем ноги, продолжал работать и осмысливать происходящее, тем самым принося ее хозяйке ощутимые неудобства. Скудный алкогольный паек не позволял полностью заглушить сознание, и вынужденное безделье над канализационным стоком было очень томительным. Поэтому со времнем Клава стала изобретать способы контролировать полет своей мысли, чем заметно облегчала страдания. Один из способов был очень прост: она прокручивала всю свою жизнь заново день за днем, стараясь вспомнить все мельчайшие события и ощущения: чем пах тогда воздух, вкус давнишнего вермута, недолгое счастье материнства, хруст первого льда на лужах под ногами. Время замирало и становилось послушным. Другой способ требовал больших усилий. Точнее это был не способ, а череда безуспешных попыток. Клава пыталась съебать из собственного тела. Не получалось, точнее получалось, но плохо. Первый раз это случилось, когда Пахом приташил на себе кем-то изрядно попизженного Гедеона. Положил его в угол и, внезапно для себя, решил выебать Клаву, чтобы снять напряжение. Хуй стоял плохо, ебал он долго натужно и хотел было уже бросить, когда ему показалось, что она мертва. Это вызволо у него всплеск эротического чувства, и он благополучно кончил. В этот момент Клава непонятным для себя образом наблюдала, как ее ебут откуда-то со стороны. Было очень интересно. С того дня она пыталась повторить испытанное ощущение, но до поры безрезультатно. Потом ей приснился сон, как-будто у нее есть ноги, она встала и прошлась по подвалу. Все было вполне обычным. Горела лампочка, все спали. Тогда она решила выйти на улицу. Мела метель, но холода не чувствовалось. Не было также и привычной боли, ничего привычного не было. Она пошла вперед по заснеженной тускло освешенной и прямой, как лом, улице. Было понятно, что назад ей можно не возвращаться, и никто насильно ее уже не загонит. Чем занять себя она не знала, но на это было в принципе насрать, - теперь насрать было решительно на все. Жизнь удалась. Она рассмеялась, и ближайшая подворотня ответила ей гулким эхом.
- Пиздец, - произнес утром Пахом, - помоги вытащить, провоняем. Сука, вчера вроде живая была. Ты чего ей пить давал?
- А хуй его знает, - ответил Гедеон, - не помню я нихуя.